дзинь, дзинь,— прозвенели, пробренчали колокольцы, колокольчики, звоночки, бубенцы.
И стало тихо.
Эр Чадак мешком повалился на землю. Попытался встать и не смог, йоги его не слушались. Весь он дрожал так, словно кто-то тряс его.
Бывало, Эр Чадак по всех боевых доспехах по три дня и три ночи рубился с врагами!
А сейчас припал к бревну, согнувшись, будто стебель, опаленный инеем.
— Эй! — крикнул он хрипло.— Что там мы забрали у этого кама? Отвезите все назад. Чтобы даже ниточки его тут не осталось. Жадюга он, видно... Не дает мне покоя... Все, все ему отдайте, все!
На Алтай глядит сверху чуть ущербленная луна в красных отсветах, будто лицо Кара Кыната в крови. Горят горы. Порой с треском вспыхивает огонь по всей тайге; тогда пламя достает языками до неба, слдаывает с него звезды, ночь превращается в день. Всюду, во всем — запах дыма.
Эр Чадак, как обычно, сидит у костра на жестком чепраке. Тепши перед ним полон мяса, тажур — араки. Но не притрагивается Эр Чадак к еде, не тянется