Иожона, старика Кал-чая, который уже лет десять говорил всем, что ему стукнуло «вошемдешат вошемь». Остальные грое были друзья Кылгая, с которыми он не раз состязался в силе и ловкости — боролся на свадьбах, скакал наперегонки, пел до рассвета родные песни. Это были йыду, Йыдыш и Киреш. Все тот же парень с пальцем-култышкой привязал его за конец аркана рядом с отцом, каждому сунул под нос свой кукиш и ушел.
— И ты, несчастные мои глаза,— вырвался из груди отца не то стон.
Кылгай будто весь окаменел, ничего не видел, не слышал. Ему хотелось завыть, броситься наземь и биться головой.
Все молчали. Только дядя Йожон, непрестанно кивая головой, точно лошадь в жару, все шептал: «Видно, шудьба, от нее не уйти».
Подошел меднолицый и приказал всем раздеться. Кылгай и сам не заметил, как вместе со всеми упал ему в ноги.
— О-о, шпашите нам шпшпь, не убивайте! — запричитал дядя Йожон.— Ведь и в радонпях и в горе на одном яшыке говорим, одни пешни поем, один Алтай наш вшкормил, одна мать по